Рок-музыканту, поэту Александру НЕПОМНЯЩЕМУ сегодня, 16 февраля, исполнилось бы 50. Уроженец Коврова, выпускник Ивановского госуниверситета, Александр Непомнящий стал в 90-е знаковой фигурой отечественного андеграунда. На его песнях выросло не одно поколение русских мальчиков и девочек. Той молодёжи, на которую может опереться страна. Хочет ли - другой вопрос...
...Когда-то, в далеком уже 93-м, я взяла у него первое в его жизни интервью для СМИ – оно получилось концептуальным и жёстким из-за жёсткости изложенной в нём позиции: «Человека должно бить, бить щедро и отчаянно» (почти по Летову), чтоб не забывал в себе божеское.
В память о талантливом человеке - и в подтверждение истины о том, что рукописи не горят, - воспроизводим сегодня интервью 25-летней давности, опубликованное в "Рабочем крае" 22 мая 1993 года.
(К слову, газеты в привычном её понимании больше нет, так что читателей отсылаем исключительно в газетный фонд научной библиотеки).
Данный репринтный вариант выходит в свет благодаря энтузиазму ивановца Константина Шаронина, вручную набравшего текст интервью, сидя в газетном фонде Ивановской научной библиотеки.
Итак...

- Что для тебя явилось стимулом к творчеству?

- Писать начинаешь, когда просто деваться некуда.

- То есть стихи твои – путь к свободе? Ты ощущаешь себя свободным человеком?

- Я пытаюсь... Хотя в этом мире такого просто не бывает. Везде «разумная необходимость», хоть людьми придуманная, хоть – Богом. Предельчики поставлены.
Главное условие свободы – одиночество, а здесь настоящего одиночества найти невозможно. Социум, муравейничек – он просто на то и рассчитан, чтобы приводить к общему знаменателю, а то и давить.
Автобусы, общежития, забитые улицы – всё и вся в твою душу лезет. Чтобы не видеть этого давления, нужна Вечность. А Вечности нам никто не давал.
Общество, без сомнения, враждебно сущности человека. Муравей никогда не захочет остаться один. В настоящем одиночестве вокруг могут быть два-три человека. Я называю это Тёплый Круг. Но это не общество, наоборот – возможность укрыться.
Истинная свобода – одиночество.

- А в творчестве оно возможно?

- Оно недостижимо. Творчество – не освобождение, а просто кривая, к нему рвущаяся. Хотя, наверное, в нём много от осадка, от ненависти к тому, что никогда не даёт его достигнуть.

- Ненависть – это да...

- Сашка Башлачёв говорил, что ненависть – просто больная любовь. Этим она от злобы и отличается. Достоевский говорил, что человечество любить проще, чем своих ближних. Да наоборот! Рядом – именно человек. Он прекрасен, как и мир. Слабости, несоответствия индивидуальностей – прощаются. Главное – есть целое. А когда человек (для меня, наблюдателя) – часть толпы в магазине, общественная единица, когда он обращается ко мне не как ближний, а как вахтёр, продавец, милиционер – он просто серое пятно, причём пятно, незаконно давящее, всегда враждебное. Тёплый Круг – дальше ненависть.

- У тебя есть такой круг? Ты ощущаешь его?

- Да. Он достаточно неустойчив, его постоянно приходится залатывать, на что уходит много сил и энергии, но он есть.

- Это твои друзья, или просто люди, которым нужны твои песни?

- Наверное, друзья. Может быть, эти люди принимают (а не просто понимают) близкую мне систему ценностей, моё Святое и – мусор. Для меня это те, кто по нашу сторону флойдовской «Стены».

- В твоих вещах часто встречается библейская символика. Ты веришь в Бога? Что для тебя Бог?

- Вера, скорее даже надежда, что существует какое-то другое пространство и время, где мир устроен разумно. Бесполезно здесь искать смысл, а тем паче – какую-то гармонию. Но где-то, не в нашем третье-четвертом измерении, может быть, то, что мы делаем, имеет какой-то смысл. Но это не вера, это только надежда.
Отношения с Богом? Не рабские. Если я верю, то и доверяю. Зачем жаловаться на то, что он и так знает? Молитва – унижение Бога, потому что это недоверие к Творцу. И если я в какой-то момент честно скажу, что здесь всё не так, это будет не богохульство, а просто правда. Если Бог есть, мы не рабы, а дети его.
На самом деле только категории трансцендентного порядка дают возможность почувствовать, что здесь правда, а что – от лукавого. Любая мораль, предписанная людьми, никого не удержит, а если удержит, то это компромисс с собой.
Но что-то есть внутри нелогично доброе, формулами необъяснимое, что приходит откровениями в пустой комнате. Это и есть та самая надежда, высокомерно обзываемая верой, что если всё это до сих пор не превратилось в Ничто, значит это зачем-то нужно.
И то, что когда котёнок на руках мурлычет – это счастье, а когда под колёсами лежит – беда твоя, не объяснит ни мораль, ни законы, вообще никто. Это поймешь ты сам.

- Как ты оцениваешь состояние искусства на сегодня?

- Искусство сейчас существует в мире, которому оно почти не нужно. «Власть толпы» предполагает соответствующую культуру. Слово общества определяет его величество Среднестатистический Обыватель. С положенными ему конфетками массовой культуры, попроще да повкуснее.
А искусство тем и отличалось всегда, что это кушанье для людей, а не составных элементов, теряющих постепенно облик человеческий.
Художнику остаётся или кормить быдло, или прятаться в принципиальный элитаризм. Искусство раскололось. Каждому своё.
Русская акустическая традиция, которой я следую, - попытка остаться на изначальной простоте и честности между двумя поездами, один из которых торопится в страну богатых, что плачут, а другой – из неё удирает. Положение шаткое, поэтому сползает на имидж юродивости, колокольчиков башлачевских. Юродивому всё равно, о чём хочется слышать толпе, а что – никак не переваривается. Это – его защита.